Древний Рим: Республика

Культурные успехи Рима в эпоху больших завоеваний

7. Проза. Катон

В предыдущих главах мы видели, как из недифференцированного письменного материала раннего периода к концу III в. стала вырабатываться римская художественная проза. Мы указывали, какую роль в этом процессе сыграла эпоха больших завоеваний, расширившая кругозор римлян, познакомившая их с греческой культурой и пробудившая их национальное самосознание. Аппий Клавдий и особенно Катон были основоположниками латинской литературной прозы. С Катоном как первым римским историком мы познакомились в главе I. Остановимся теперь на других видах его писательской деятельности.

За свою долгую политическую карьеру Катон произнес бесчисленное количество речей. Важнейшие из них под конец своей жизни он литературно обработал и издал. Таких было не менее 150. Сохранилось около 80 отрывков этих речей, в большинстве мелких. Они дают возможность составить представление о Катоне как ораторе и писателе. Несмотря на некоторую архаичность его языка, в нем уже есть элемент художественности. Выразительность, остроумие и находчивость характеризуют речи Катона. Он любит прибегать к образам, взятым из действительности, к метким сравнениям, пословицам и поговоркам. Иногда он поднимается до истинного пафоса.

Катон был образцовым семьянином в старом римском духе. Он сам занимался образованием своего сына Марка и написал для этой цели несколько руководств, составивших в совокупности нечто в роде энциклопедии знаний, необходимых для молодого римлянина. Сюда, вероятно, входили сочинения по медицине, красноречию, военному делу и юриспруденции. От некоторых из них сохранились незначительные отрывки. По ним можно судить, что эти руководства были составлены в чисто догматической форме, без всяких разъяснений.

Кроме учебных пособий, предназначенных для домашнего употребления, Катон написал также несколько сочинений для более широкого круга читателей. Сюда относятся специальная работа по военному делу и особенно знаменитое сочинение «О земледелии». Последнее является единственным произведением, которое сохранилось от Катона, и вместе с тем самым древним римским прозаическим сочинением, дошедшим до нас. Содержание работы Катона шире ее заглавия, так как в ней автор дает наставления не только по сельскому хозяйству, но и по домоводству, включая правила для изготовления кушаний, медицинские рецепты и т. п. Материал мало систематизирован, что объясняется отчасти добавлениями и переделками популярного произведения Катона в позднейшие эпохи, отчасти самим характером книги: это скорее сборник хозяйственных советов и правил, чем систематическое изложение агрономических знаний. Несмотря на этот недостаток, произведение Катона представляет огромную историческую ценность, так как оно не только подытоживает долголетний опыт самого Катона, который был прекрасным хозяином, но и отражает многовековую земледельческую практику Средней Италии.

Как общественно-политическая, так и литературная деятельность Катона была пронизана реакцией на те новые веяния в частной и публичной жизни, которые грозили разрушить староримский уклад, традиционную систему ценностей. Отсюда — моральный пафос его публичных выступлений. Умный и остроязыкий, он прославился своими обличительными сентенциями, прекрасную подборку которых можно найти у Плутарха: «Обвиняя римлян в расточительности, он сказал, что труднее уберечься от гибели городу, в котором за рыбу платят дороже, чем за быка».

В другой раз он сравнил римлян с овцами, которые порознь не желают повиноваться, зато все вместе покорно следуют за пастухами. «Вот так же и вы, — заключил Катон. — Тем самым людям, советом которых каждый из вас в отдельности и не подумал бы воспользоваться, вы смело доверяетесь, собравшись воедино». По поводу владычества женщин он заметил: «Во всем мире мужья повелевают женами, всем миром повелеваем мы, а нами повелевают
наши жены». Впрочем, это перевод одного из метких слов Фемис- токла, который однажды, когда его сын через мать требовал то одного, то другого, сказал так: «Вот что, жена! Афиняне властвуют над Грецией, я — над афинянами, надо мною — ты, а над тобою — сын, пусть же он не злоупотребляет своей властью, благодаря которой при всем своем неразумии оказывается самым могущественным среди греков»...

О тех, кто часто домогается должностей, он говорил, что они, вероятно, не знают дороги и, боясь заблудиться, стараются всегда ходить с ликторами. Порицая граждан за то, что они по многу раз выбирают на высшие государственные должности одних и тех же лиц, он сказал: «Все решат, что либо, по вашему мнению, занимать эти должности — не слишком большая честь, либо слишком немногие этой чести достойны»...

Когда (пергамский) царь Эвмен прибыл в Рим и сенат принимал его с чрезмерным радушием, а первые люди государства наперебой искали его дружбы, Катон не скрывал недоверчивого и подозрительного отношения к нему. Кто-то ему сказал: «Это прекрасный человек и друг римлян». «Возможно, — возразил Катон, — но по самой своей природе царь — животное плотоядное». Ни один из слывущих счастливыми царей не заслуживал в его глазах сравнения с Эпаминондом, Периклом, Фемистоклом, Манием Курием или Гамилькаром Баркой. Он говорил, что враги ненавидят его за то, что каждый день он поднимается чуть свет и, отложив в сторону собственные дела, берется за государственные. Он говорил, что предпочитает не получить награды за добрый поступок, лишь бы не остаться без наказания за дурной, и что готов простить ошибку каждому, кроме себя... Сципион по просьбе Полибия ходатайствовал перед ним за ахейских изгнанников и после долгих прений в сенате, когда одни соглашались вернуть их на родину, а другие решительно возражали, Катон поднялся и заявил: «Можно подумать, что нам нечего делать: целый день сидим и рассуждаем, кому хоронить старикашек-греков — нам или ахейским могильщикам». Постановлено было разрешить им вернуться, а через несколько дней Полибий и его единомышленники решили войти в сенат с новым предложением — возвратить изгнанникам почетные должности, которые они прежде занимали в Ахайе, и попытались заранее узнать мнение Катона. А тот с улыбкой ответил, что Полибий — точно Одиссей, который, забыв в пещере Полифема шляпу и пояс, решил бы за ними вернуться. Порицая одного толстяка, он сказал: «Какую пользу государству может принести тело, в котором все, от горла до промежности, — одно лишь брюхо?».

Некий любитель наслаждений пожелал стать его другом, но Катон в дружбе отказал, объявив, что не может жить рядом с человеком, у которого нёбо чуткостью превосходит сердце» (Плутарх. Катон, 8— 9, пер. С. П. Маркиша).

Демонстрируя свою приверженность всему римскому, Катон, однако, подобно многим, не избежал влияния греческой культуры. «Еще совсем молодым, — рассказывает Плутарх, — Катон служил под началом Фабия Максима — как раз в ту пору, когда тот взял город Тарент; там он пользовался гостеприимством одного пифагорейца по имени Неарх и старался усвоить его учение. Слушая речи этого человека (примерно так же рассуждал и Платон) о том, что наслаждение — величайшая приманка, влекущая ко злу, а тело — первая опасность для души, которая освобождается и очищается лишь с помощью размышлений, как можно дальше уводящих ее от страстей тела, — слушая эти речи, он еще больше полюбил простоту и умеренность. В остальном же, как сообщают, он поздно познакомился с греческой образованностью и лишь в преклонном возрасте взял в руки греческие книги, усовершенствуясь в красноречии отчасти по Фукидиду, а главным образом по Демосфену. И все же его сочинения в достаточной мере украшены мыслями греческих философов и примерами из греческой истории, а среди его метких слов и изречений немало прямо переведенных с греческого» (там же, 2). И все же отношение Катона к ставшему модным среди римлян увлечению греческой культурой отличалось двойственностью. Как писатель Катон не мог быть невосприимчив к ее плодам: его привлекали философские наставления и утонченная словесность греков, он зачитывался трудами их прославленных историков и речами ораторов, преклонялся перед знаменитыми греческими полководцами и политиками старой поры — Фемистоклом, Периклом, Эпаминондом. Но как государственный деятель определенной, консервативной ориентации он постоянно выступал против эллинофильских тенденций и связанных с этим культурных новаций, опасаясь их разлагающего воздействия на строй римской жизни. «Катон был уже стариком, — рассказывает Плутарх, — когда в Рим прибыли афинские послы — платоник Карнеад и стоик Диоген... Сразу же к ним потянулись самые образованные молодые люди, которые с восхищением внимали каждому их слову... Римлянам это пришлось по душе, и они с удовольствием глядели на то, как их сыновья приобщаются к греческому образованию и проводят время с людьми, столь высоко почитаемыми. Но Катон с самого начала был недоволен страстью к умозрениям, проникающей в Рим, опасаясь, как бы юноши, обратив в эту сторону свои честолюбивые помыслы, не стали предпочитать славу речей славе воинских подвигов... Он хотел опорочить Грецию в глазах своего сына и, злоупотребляя правами старости, дерзко возвещал и предсказывал, что римляне, заразившись греческой ученостью, погубят свое могущество». Но, справедливо замечает на это Плутарх, «будущее показало неосновательность этого злого пророчества. Рим достиг вершины своего могущества, хотя принял с полною благожелательностью греческие науки и греческое воспитание» (там же, 22—23).

Марк Порций Катон был в известной степени знаковой фигурой своего времени. Примечательна именно противоречивость его жизненных установок. С одной стороны, он защищал устои староримской нравственности, а с другой — занимался ростовщичеством, причем, по замечанию Плутарха, «самым гнусным его видом: ссудой денег под залог кораблей» (с этих ссуд получали самый высокий процент). Проповедуя благородство земледельческого труда, его значение для укрепления духа и морали граждан, он сам, однако, не чурался новейших, чисто предпринимательских занятий: активно скупал земли с пастбищами и лесами, оборудовал ремесленные мастерские и не брезговал торговыми операциями. Порицая греческую образованность, он, тем не менее, не упускал случая поучиться у греков или сослаться на их авторитет. Эта видимая двойственность была характерной чертой не одного только Катона, но многих других римлян времени великих завоеваний. В этой черте, однако, не следует видеть только проявление духовной непоследовательности. В условиях стремительных сдвигов во всех сферах общественной жизни она отражала естественную осторожность — стремление при использовании добытого в ходе завоеваний чужеродного культурного материала не разрушить без остатка собственной культуры и не утратить, таким образом, своей национальной идентичности.