Древний Рим: Республика

Вторая Пуническая война

6. Канны

Когда в конце 217 г. истек шестимесячный срок полномочий Фабия, он передал командование старым консулам (Гнею Сервилию и Марку Атилию Регулу, выбранному на место погибшего Фламиния). Приближалось окончание консульского года. Выборы на 216 г. проходили среди ожесточенной политической борьбы. Сенаторской партии только с большим трудом удалось провести в консулы своего представителя Луция Эмилия Павла. Вторым консулом демократия избрала Гая Теренция Варрона, сына богатого мясоторговца. Это был опытный политик с большим стажем, пользовавшийся огромным авторитетом у народной массы.

Фигуры консулов 216 г. и их деятельность искажены традицией. Эмилий Павел изображается как образец римской доблести и благородства, Теренций Варрон — как крикливый демагог, трус и хвастун. В действительности дело обстояло не совсем так. Исход сражения при Каннах, в котором Теренцию пришлось сыграть печальною роль, а еще больше враждебная историографическая традиция, идущая от Полибия (историк был другом Сципиона Эмилиана, внука Эмилия Павла), создали слишком схематические и контрастирующие образы обоих консулов.

Новым консулам предстояла задача покончить с Ганнибалом. Не только общественное мнение, но и сенат считали дальнейшее затягивание войны невозможным, так как настроение италийских союзников становилось все более возбужденным. Весной 216 г. Ганнибал из Северной Апулии передвинулся к югу и захватил Канны на р. Ауфиде. Этот город служил важным продовольственным складом для римлян, и его потеря поставила армию в трудное положение. Падение Канн еще более укрепило сенат в его намерении положить конец войне. Новым консулам были даны соответствующие инструкции. Действовавшая в Апулии армия из четырех легионов была значительно усилена.

Когда консулы с подкреплениями прибыли на театр военных действий, между ними сразу же начались разногласия. Под Каннами лежала открытая равнина, чрезвычайно удобная для действия карфагенской конницы, поэтому Эмилий Павел настаивал на том, чтобы передвинуться дальше к югу и занять позиции на холмах. Теренций же, усматривая в этом рецидив тактики Фабия Максима, настаивал на немедленном сражении здесь же, под Каннами. Эти разногласия были чрезвычайно вредны, так как они лишали командование единства воли и отражались на настроении офицеров и воинов. Некоторое время тянулись споры, пока, наконец, Теренций в тот день, когда верховное командование принадлежало ему (консулы командовали поочередно), решил дать сражение.

Знаменитая битва произошла 2 августа 216 г. на равнине около Канн.

По вопросу о численности обеих армий в научной литературе существуют разногласия, отражающие некоторую неясность источников. Полибий (III, 113—114) определенно говорит, что у римлян было до 80 тыс. человек пехоты и около 6 тыс. конницы; у карфагенян — пехоты немного больше 40 тыс., а конницы до 10 тыс. Ливий (XXII, 36) не так категоричен, приводя со слов своих источников разные цифры, в том числе, как максимум, и цифру 8 легионов, что вместе с союзниками должно было также составить около 80 тыс. Количество карфагенян он определяет, как и Полибий, в 50 тыс. Поэтому, хотя большинство ученых принимает цифры Полибия, существует мнение, что у римлян было только от 40 до 50 тыс. пехоты, а у Ганнибала — около 35 тыс. (относительно количества конницы разногласий нет). Это мнение опирается, кроме Ливия, на общие соображения. Полагают, что окружение римской армии и почти полное ее уничтожение были бы невозможны при том соотношении сил, какое дает Полибий. На это можно возразить, что искусное расположение пехоты и численное превосходство конницы Ганнибала делают его победу теоретически вполне возможной. Канны не подействовали бы так ошеломляюще на современников и не вошли бы в историю военного искусства как нарицательное имя, если бы соотношение сил было более равномерным. Поэтому нам кажется, что нет серьезных оснований отказываться от цифр Полибия.

Труднее решить вопрос, на каком берегу Ауфида, на правом или на левом, происходило сражение. И Полибий, и Ливий говорят о том, что правое крыло римлян примыкало к реке, а фронт был обращен к югу. Если это так, то битва происходила на правом берегу. Но тогда придется допустить, что римляне своим тылом были обращены к морю, а это тактически было бы крайне рискованно, и вряд ли римское командование приняло бы бой при таких условиях. Эта кардинальная неясность разбила весь ученый мир на два враждебных лагеря: на сторонников правого и сторонников левого берега. Но так как этот вопрос не имеет принципиального значения, то мы оставим его нерешенным.

Построение обеих армий рисуется следующими чертами. На правом фланге римлян, примыкавшем к Ауфиду, стояла немногочисленная конница римских граждан; главная масса союзной кавалерии была сосредоточена на левом фланге, обращенном к равнине. Пехота находилась в центре, построенная сомкнутой плотной массой на сокращенных интервалах между манипулами, так что всему строю была дана большая глубина, чем ширина. Это построение имело целью прорвать мощным ударом пехоты фронт противника. Впереди войска в некотором отдалении стояли легковооруженные. Римляне были обращены лицом к югу, так что сильный южный ветер гнал на них тучи пыли, поднятой карфагенянами.

Ганнибал построил свою пехоту в форме полумесяца, обращенного к противнику выпуклой стороной. В центре его он поставил галлов и иберов. На обоих флангах, оттянутых назад, были расположены ливияне, считавшиеся лучшей частью карфагенской пехоты. Иберская и галльская кавалерия стояла у реки на крайнем левом фланге, а на правом крыле находились нумидяне.

Битва, как обычно, началась столкновением легковооруженных, после чего в дело вступили главные силы. Римская пехота всей своей тяжестью обрушилась на вражеский центр, который под ее страшным давлением стал прогибаться внутрь, так что выпуклая линия карфагенского фронта начала превращаться в вогнутую. По мере того как римляне все глубже вклинивались в расположение противника, их колонна сжималась с боков и вытягивалась в длину. Прежде чем карфагенский центр был прорван, Ганнибал дал знак ливийской пехоте, которая со свежими силами ударила во фланги римлянам.

Одновременно с этим развернулся кавалерийский бой. Более сильная галльская и иберская конница опрокинула римских всадников на правом крыле, после чего часть галлов и иберов была послана на поддержку нумидян, а часть стала заходить в тыл римской пехоте. Получив поддержку, нумидийская конница сломила римских союзников, обратив их в беспорядочное бегство.

Теперь окружение римской пехоты было завершено. Сжатая с флангов ливиянами, поражаемая с тыла конницей, она уже не в силах была прорвать фронт галлов и иберов и очутилась в ужасном мешке, подготовленном для нее Ганнибалом. Римляне, сбитые в кучу на тесном пространстве и лишенные свободы маневрирования, служили готовой мишенью для врага: ни один дротик, ни один камень из пращи не попадали мимо цели.

Из 80 тыс. римлян на поле боя полегло около 70 тыс., остальные попали в плен или разбежались. Среди беглецов был и Теренций Варрон. Эмилий Павел погиб в бою. Потери Ганнибала были невелики: меньше 6 тыс., из которых около 4 тыс. — галлы.

Ливий рассказывает (XXII, 51), что сразу же после битвы начальник карфагенской конницы Магарбал предложил Ганнибалу немедленно идти на Рим, послав вперед конницу. «На пятый день, — сказал он, — ты будешь пировать на Капитолии». Но Ганнибал не послушался этого совета. Он понимал, что даже теперь силы римлян еще не сломлены и что его поход на Рим будет пустой демонстрацией, способной только ослабить морально-политический эффект победы.

Битва при Каннах уже в древности считалась непревзойденным образцом военного искусства. Название Канны впоследствии стало применяться ко всякому крупному бою, приведшему к окружению и полному разгрому войск противника. В то же время это была последняя крупная победа Ганнибала. Она была пиком его воинской карьеры, одновременно обогатив грядущих военных теоретиков символом тактического совершенства.

Никогда — ни до, ни после — не выживало государство, одно за другим потерпевшее столь сокрушительные поражения, как на Треббии, у Транзименского озера и при Каннах. Когда известия о Каннах достигли Рима, там, конечно, нашлось немного слабых сердец, но как народ римляне видели перед собой только одну цель — настойчиво добиваться победы.